linskaja (linskaja) wrote,
linskaja
linskaja

Categories:

"Евгений Онегин" в Мюнхене: лирические сцены в голубых тонах

«И зачем только люди заводят живые журналы?» – как-то по случаю задалась я вопросом. Почитала некоторые и вижу целую «гамму»: от самовыражения, стремления к общению и «не отстать и быть в теме» до одиночества, разочарованности и тщеславия; по-видимому, бессмертное игровое и карнавальное начала: впечатляет азарт, с которыми люди придумывают для себя самые невероятные или комичные псевдонимы и портреты, – и, очевидно, неистребимое «в народе» желание «повыделываться» (чего стоит одно только слово «юзерпик»)… Мой журнал «образовался» совершенно случайно, спонтанно, как «побочный эффект», возможно, каких-то ошибочных действий. Ну, раз так, подумала я, может быть, это какой-то «знак», «месседж» откуда-то – пусть журнал пока остается, что ли, уж не знаю, надолго ли, и насколько часто буду в него сама заходить, – посмотрим. Скорее всего, буду заносить сюда прежде всего художественные впечатления, полученные «в загранке», ну, может быть, что-то еще.

                                                                                                                           *****

В качестве начала помещаю что-то, полагаю, общезначимое – по крайней мере, для тех, кому небезразличны судьбы русской культуры за рубежом. Ну, итак… Na also…

Это рецензия, написанная мной несколько лет назад на тогда премьерную постановку «Евгения Онегина» П.Чайковского в новой интерпретации в Мюнхенском Национальтеатре – «по-нашему», Государственном театре оперы и балета – для газеты на русском языке «Баварский экспресс». Позже издание газеты развалилось, а рецензия осталась, но своего значения не потеряла – сейчас сразу же будет понятно, почему. Конечно, для ЖЖ писалось бы более свободно и менее «пафосно», но пусть всё остается как есть: это, в конце концов, историческое свидетельство.

                                   Онегин, добрый мой любовник...

                                                    «Евгений Онегин» П.Чайковского в Мюнхене:
                                                      лирические сцены в голубых тонах


Поздравьте меня: недавно испытала культурно-эстетический шок.

Дело в том, что в Мюнхенском государственном театре оперы и балета давали «Евгения Онегина». «Онегин»! В Мюнхене! – конечно же, я не могла не пойти. Интере-е-е-сно, как они на это смотрят, как это слышат. И что же? – «Боже, стынет кровь, как только вспомню…»

«Евгения Онегина», как известно, написали классики: П.И.Чайковский – а еще А.С.Пушкин. А Пушкин, как известно, – «наше всё». Да ведь и Чайковский – тоже «наше всё». К тому же он считается, наряду с С.Прокофьевым, самым исполняемым на Западе русским композитором. Так что не подумайте, что я над ними иронизирую – просто на этой премьере впору было задуматься: а чье же это сочинение, господа?

Сразу хочу оговориться: я чрезвычайно – искренне и серьезно – уважаю и ценю мюнхенскую оперу. Широко известно, что Национальный театр обладает высочайшим реноме – и не только в Германии, наряду, например, с театрами Берлина, Гамбурга или Штутгарта, но и в Европе. Здесь работают всемирно известные дирижеры, выступают мирового масштаба артисты. Тем большим был для меня удар: ведь не в бульварный театр пришла, а – что там говорить, в храм высокого искусства.

Недорогих билетов не было. Ни одного – даже стоячего! – места. В кассе мне предложили билет за 117 евро. Вот что значит премьера! Вот каков интерес немцев к русской опере! К счастью, как и везде, в Мюнхене тоже продают и покупают «лишние билетики» перед входом – и в конце концов мой недорогой билет меня нашел.

Пока есть время до начала спектакля, иду читать прессу: в фойе на отдельном стенде помещены анонсы из немецких газет. Тут-то меня и «пронзило». Из комментария узнаю: опера поставлена в стилистике «швулен-драмы». А «швуль» (schwul) – это, дорогие читатели, «голубой», или, «по-научному», гомосексуалист. Нет, думаю, наверное, не в порядке мой немецкий – что-то не так поняла. При чем здесь гомосексуалисты, там же всех мужчин-то всего двое – Онегин да Ленский… подумала – и, что называется, осеклась… Дальше читаю – в буквальном смысле не веря глазам своим – что постановка связана с… воплощением затаенных эротических мечтаний П.И.Чайковского!

Сразу при входе в зал видно, что постановка решена в стилистике последнего времени: занавеса нет, на открытой затемненной сцене условные декорационные элементы, кое-где современная мебель. Что ж, это в русле времени – иллюзию реальности на сцене сейчас уже давно никто не создает, классические оперы сценически осовременивают.

Для постановки приглашен польский режиссер Кшиштоф Варликовский (Krzysztof Warlikowski), и это его дебют как оперного режиссера в Германии. Очевидно, немало повлияли на инсценировку и сценический рисунок ролей и те, кто обозначен в программе под словом «драматургия»: Мирон Хакенбек и Петер Хайлькер (Miron Hakenbek, Peter Heilker).

И вот полились действительно до боли знакомые звуки – тема Татьяны, вступление к опере. Что тут скажешь? «Грудь моя стеснилась…» Выходят героини, хор. Но – произошло отторжение. Не понравилось всё и сразу – из-за деталей, всей атмосферы, сценического поведения, костюмов. Довольно быстро поняла, отчего это. Действие первой картины где происходит? В имении Лариных, в деревне. Вот режиссер вместе с драматургами и сценографом и создал нам – нет, даже не деревню – провинцию, причем провинцию пошлую. Татьяна и Ольга поют свой элегический дуэт «Слыхали ли ль вы за рощей глас ночной?» В руках микрофоны, а движения они делают и пританцовывают, как дешевые певички на «попсовой» эстраде или танцплощадке. Ольга потом еще и закуривает на сцене. И ведь всё это сделано нарочно! Вот вам и уникальная культура дворянской усадьбы, и элегия… Понятно, что осовременивают. Но принижать-то специально зачем?! А дальше они еще и шейк с крестьянами танцуют – под плясовую песню хора «Уж как по мосту-мосточку» – но это даже уже забавно. Что интересно – Чайковский прекрасно в шейк укладывается (или шейк в Чайковского).

Меня в этих сценах неприятно поразило другое: дирижер так рельефно подчеркивал сильные доли в такте, как будто это действительно была только танцевальная музыка «для ног». Хотя тогдашний генеральный музыкальный директор театра – Кент Нагано (Kent Nagano), японец родом из Калифорнии – светило мирового масштаба, руководивший оркестрами лучших сцен мира. И если он так исполняет Чайковского порой подчеркивая то, что сейчас можно назвать «шлягерностью» значит, что же, он так его слышит, так к нему относится? Почему? И в дальнейшем в оркестре не хватало страсти, патетики, ярких кульминаций: всё звучало словно в дымке, затенённо, в каких-то пепельно-серых тонах – очевидно, так дирижер отражал свое слышание элегической печали, характерной для Чайковского.

Татьяну и Ольгу исполняли певицы российского происхождения, выпускницы Московской консерватории: Татьяна – Ольга Гурякова, Ольга – Елена Максимова. Партия Татьяны в артистической биографии певицы, как отмечала пресса, – «визитная карточка», с которой она гастролирует по свету. Но после впечатлений от первой сцены, после того отторжения уже нельзя было внутренне не отстраниться и воспринимать Татьяну с полным сочувствием и отдачей. Показалось даже, что не везде хорошо звучал голос – какие-то резкие верха, мало полутонов, – маловыразительная сценическая игра. Но особенно меня потрясли некоторые мизансцены. Дело в том, что в них у Татьяны проявился совсем другой характер, склад личности – не как у героини Пушкина и Чайковского. В сцене письма она бросается писать, не до конца сняв джинсы, хватает перо и порывисто пишет на чем попало (попался телевизор), черкает, комкает… Порыв – это прекрасно. Но где же мечтательный, глубокий, цельный характер Татьяны?

И конечно, совершенно сражает наповал сцена объяснения с Онегиным. Начинается картина, как известно, с хора крестьянских девушек «Девицы, красавицы»: он звучит издалека, является фоном и своим безмятежно-лирическим характером оттеняет психологическую драму Татьяны. Здесь девушки – подруги Татьяны¸ нарядные, с сумочками, выстроились в линеечку на авансцене и поджидают женихов, делая призывные движения. И Татьяна вместе с ними, в той же линейке. Объяснение с Онегиным происходит тут же, на улице, при всем честном народе – деревня же, провинция. Но и это еще не всё. Появляется Онегин – артист Михаэль Фолле (Michael Volle). В этой постановке он мужчина весьма солидного возраста. Когда он сзади подходит к Татьяне, наша застенчивая скромница мгновенно заводит назад руки и хватает Онегина за… – ну что вы смеетесь? – …в общем, за то, что несколько ниже спины. Онегин поражен не меньше, чем вы, дорогие читатели. В этой «стилистике» и происходит объяснение. Когда Онегин собирается уходить, юная девушка кидается на возлюбленного, вцепляясь в него руками и ногами, и потрясенный мужчина, отдирая ее от себя, как обезьянку от пальмы, произносит свое сакраментальное: «Учитесь властвовать собой…» А может быть, исполнительница просто неважная актриса? Хотела сыграть «половодье чувств», а получилась разнузданность? Такие мизансцены вступают в прямое противоречие с музыкой, ее утонченным психологизмом и драматизмом.

Что тут можно сказать? Разве что воскликнуть, как в старину: «Не довольно ли?» Кажется, режиссер (а вместе с ним и «драматурги»), увлеченный своими «трактовками» и экспериментами, не вчитался и не вдумался в роман – а может быть, вообще не счел нужным его перечитать? С другой стороны, эти «интерпретации» свидетельствуют и о пренебрежении к музыке – или о полной глухоте к ней.

Но главное потрясение ждало впереди. После антракта должна быть сцена дуэли. Занавеса по-прежнему нет, и можно рассмотреть реквизит. Вот она: кровать. Двуспальная семейная кровать с белым мятым бельем, двумя ночными тумбами и настольными лампами. Да что за бред! Ленский и Онегин перед дуэлью просыпаются в… одной постели – правда, одетые в строгие черные костюмы и белые рубашки. Первым встает Ленский и (по тексту оперы) поет свою знаменитую арию «Что день грядущий мне готовит?» (с подушкой в руке). Надо сказать, Ленский – артист Кристоф Штрель (Christoph Strehl) – здесь самый «классический»: юный, утонченный, поэтичный и очень трогательный. В это время просыпается Онегин, садится, завязывает шнурки… Дуэт-канон «Враги! Давно ли друг от друга нас жажда крови отвела?» поют с настоящим горем, но полулежа на постели. Бред, бред! Позже стало понятно, почему эта сцена, как ни странно, не вызывала такого неприятия, как предыдущие. Певцы, будучи музыкантами, шли в трактовке своих образов от музыки, а не, как режиссер, от надуманной «концепции». Ни одним жестом, ни одной интонацией не опустились они до этой «постели», хотя она в буквальном смысле стояла в центре сцены. А режиссер потерпел художественную неудачу.

Но сам-то режиссер Варликовский думал наоборот, он подвел целую теоретическую базу, заявив в интервью театральному журналу «Такт»: «Сцена дуэли Онегина с Ленским – почти любовная сцена. Разве не замечательно, что Ленский почти никогда не поет Ольге, а всегда только Онегину? Для меня очевидно, что Онегин влюблен в Ленского». Онегин, дескать, убивает Ленского, чтобы самому себе доказать, что он – не гомосексуалист. Но, убив, понимает, что жить без Ленского уже не сможет. Поэтому, через несколько лет увидев Татьяну, бросается к ней, пытаясь повернуть время вспять – потому что она напоминает ему о том прекрасном времени, когда Ленский был жив, и они были счастливы. И, кстати, сам Чайковский, будто бы, идентифицирует себя с Татьяной. Шито белыми нитками!

Насколько же это принижает и делает плоской идею и содержание «Евгения Онегина»! Мотивов для создания художественного произведения, в частности, и подсознательных, может быть сколько и каких угодно. Это великая тайна. Помните, у Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора, растут стихи, не ведая стыда?» Но тащить этот «сор» в содержание и концепцию выдающегося сочинения какой это ложный путь! Ведь у гениев происходит так: писал о себе, а получилось     обо всех и о каждом, о состоянии мира, о «вечных» темах. Потому что, как сказал Гейне, «если мир расколот, трещина проходит через сердце поэта».

В программе спектакля ожидал еще один шок: что-то типа коллажа – широко известная фотография молодого Чайковского с… кроваво-красными накрашенными губами! Нет, это уж слишком! Есть же какие-то моральные табу! Это что – эстетика «театра в подвале», где режиссер начинал свой творческий путь?

Нет господин Варликовский, – ничем не оправдан Ваш режиссерский трюк, не чувствуется в нем внутренней логики. И не мудрено – нужно только знать Пушкина. Да, на Западе существует тенденция трактовать произведения искусства «по Фрейду». Но всему же есть границы! На самом деле, думается, всё гораздо проще, и режиссерская концепция имеет вполне внешние основания. Ну, известно, что Чайковский был  «грешен», так сказать – что ж не покопаться в модной теме? Но как же он страдал, пребывал в черной депрессии, думал о монастыре! Зачем было тревожить его? Ведь композитор-то гениальный! И при чем здесь опера?! Не говоря уже о Пушкине. Может быть, Варликовский и не имел в виду ничего плохого – но получилось издевательство над русской классикой! Впрочем, мы не знаем режиссерских намерений – может, это делалось сознательно?

Между тем, сцена дуэли в инсценировке Варликовского – поразительная, очень свежо решенная. И как раз из-за смещения акцента с пары «Онегин – Татьяна» на пару «Онегин – Ленский». Если бы не эта пресловутая постель! Даже колорит остается таким же благородно-трагедийным: черно-белым. Только в «классических» постановках это белый снег, черные сюртуки мужчин, черная шуба Ленского и его «кудри черные до плеч», а здесь – черные вечерние костюмы и белая, как снег, постель. Наверное, это ужасно для мужчины – убить любовника, – да оставим же, наконец, эту тему, давайте посмотрим нормальным взглядом! А разве не ужасно – убить лучшего друга из соображений ложной, глупой чести? Ленский – обнаженный по пояс, тоненький, худенький, как птенчик, – и Онегин стреляет в него почти в упор. Кажется, еще никогда гибель Ленского не выглядела столь непоправимой, никогда еще не было так пронзительно его жаль. А Онегин так и остается с пистолетом в трясущейся руке – не может ничего больше делать, ни о чем думать, ничего не видит перед собой и никогда не сможет это забыть. Не может жить без Ленского, потому что не может уже зачеркнуть это свое убийство – вот почему. А потом понимает, что и любовь свою единственную пропустил и потерял. Полная жизненная трагедия, окончательный крах. Ведь это очень правильное режиссерское решение – и не надо было никакой гомосексуальной подоплеки! «Швулен-драма» годится лишь для «швулен-клуба».

А Чайковский и Пушкин должны быть для высокой классики. Это великая русская культура, ее золотой век и золотой фонд – мировое достояние. Чайковский – это романтическая концентрация чувств, глубокий психологизм, «вечная» общечеловеческая трагическая тема несбывшихся надежд и утраченных иллюзий, пронзительная «ностальгия по невозможному»: «Счастье было так возможно, так близко, так близко!..» И никому не позволено это разрушать.

                                                                                 
                                                                                                                                      *****

Параллельно в репертуаре мюнхенского Национальтеатра был очень красивый во всех отношениях балет «Онегин» – с полностью романтической концепцией.     


       Опера “Евгений Онегин» в интерпретации Варликовского держалась в репертуаре мюнхенского Национальтеатра несколько лет, специально рекомендованная для молодежного абонемента. Позже она была выпущена «в обновленной постановке», где, как пишут очевидцы, «голубая» подоплека сильно затушевана – но, тем не менее, она осталась в неприкосновенности.


Мюнхенский театр «прославился» этой интерпретацией на всю Европу – больше нигде такой не было и нет.


                                                                                             *****

        Фотографии – с официального сайта мюнхенского Национальтеатра, с той постановки, которая здесь описана.

onegin 6
"Слыхали ль вы?.." - Первая сцена оперы. Поют и танцуют с микрофонами в руках - Татьяна и Ольга. Сидит на переднем плане - Ларина, блондинка в стиле Барби на шпильках, женщина еще хоть куда. Рядом - няня.

onegin 8
Татьяна и Ольга. Слева - Татьяна, угловатая, нахмуренная, в джинсах клеш. Справа - Ольга, улыбчивая, банальная, в сапогах. Сценография и костюмы - "Привет, 70-е!"

onegin 2
Онегин и Ленский в постели перед дуэлью. Собственно, дуэль в постели и происходит. На заднем плане в майке - секундант.

onegin muenchen
Последняя сцена оперы. "О жалкий жребий мой!" Онегин, сидя в спальне Татьяны на ее семейной постели, мучительно пытается понять себя и свою ориентацию.
Tags: Германия моими глазами, Идем в оперу, Мои рецензии, Онегин: Лирические сцены в голубых тонах, Русская культура за рубежом
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments